Елабуга

(1941-1944)

В 1940-1941 годах шла война между Англией и Германией, а Франция уже покорилась Германии. Предполагалось, что и Советский Союз не сможет избежать войны. В январе 1941-го уже ждали возможного нападения, и 22 июня Германия напала на Советский Союз. СССР заявил о том, что нападение было неожиданным. Однако вечером 21 июня я слышал сообщение Би-Би-Си, которое прямо предупреждало, что Германия готова к нападению.

Ночью, в 4 часа, я проснулся у себя дома, в Ленинграде от рева бомбардировщиков и громко сказал жене: «Что-то много летают самолеты. Может быть, уже началась война». В 7 часов утра мне позвонил ночной университетский дежурный и сообщил, что объявлена тревога и что он уже приказал рыть щели для защиты от возможных воздушных нападений.

Ректор университета Золотухин был в это время в отпуске, и обязанности ректора в университете исполнял я, как проректор. Я поспешил с 7 линии, где мы жили, в университет, будучи уверен, что война уже началась, и сделал там необходимые распоряжения. 22 и 23 июня я почти не выходил из ректората, выполняя текущие обязанности и ждал возвращения ректора. Но в моем кармане был военный билет, который обязывал меня в первый же день мобилизации пойти в армию. Первым днем мобилизации было объявлено 24 июня и утром 25 меня отправили на военный аэродром в Витрино, в Ленинградской области. Обязанности ректора стал выполнять второй проректор Комаров. Он был гораздо старше меня и не должен был идти в армию.

Я начал службу в армии, но через несколько дней выяснилось, что члены Всесоюзной Академии наук и члены-корреспонденты должны выполнять свои военные обязанности в соответствии с решениями более высоких инстанций. Использование меня, как рядового, не соответствовало принятому порядку, и в начале июля меня отозвали из армии и дали очень ответственное поручение: оставаясь проректором университета по научной части, я должен был выбрать из профессорско-преподавательского состава ту часть, которая была в состоянии выполнять научные исследования, составить из них филиал университета и вместе с лабораторным оборудованием отправить филиал в глубокий тыл для того, чтобы там выполнять работы, имеющие оборонное значение.

Я сразу приступил к делу. Выбрал группу научных работников, затем мы вместе выбрали оборудование и в середине июля были готовы к отправке. Личный состав состоял, примерно, из 60-70 сотрудников и их семей. Оборудование разместили в товарных вагонах. Моя семья и я поместились тоже в товарном вагоне. Из Ленинграда выехали 17 июля. Вместе со мной были следующие члены моей семьи: жена, которая ждала ребенка, трое моих детей, отец, мать и сестра с маленьким сыном.

Так началось наше переселение, которое, согласно плану, должно было закончиться в Казани. Когда мы прибыли в Москву (это было 22 июля), произошел первый массированный налет немецкой авиации на Москву. Наш поезд стоял в таком месте, откуда была видна вся Москва. По тревоге все люди отправились в убежище недалеко от места стоянки поезда. Паровоз был отцеплен, и поезд всю ночь стоял на месте. В поезде оставался я вместе с тремя сравнительно молодыми дежурными. Было видно, как из многих точек зенитки стреляют по немецким бомбардировщикам. Кроме того, в воздух поднялись многочисленные советские истребители, и немцам оказывалось очень сильное сопротивление. Перед рассветом налет закончился и стало ясно, что немцы не имели большого успеха. Виднелось лишь несколько пожаров на окраинах.


Вид Елабуги

Елабуга. Учительский институт, где располагался филиал ЛГУ

Рипсиме Сааковна и Амазасп Асатурович со всеми своими внуками около дома в Елабуге. 1942 г.

Наш поезд подолгу стоял на остановках и потребовалось еще четыре дня для того, чтобы достичь цели — станции Казань. Согласно плану эвакуации, разработанному еще до войны, в Казани мы должны были разместиться в здании Авиационного института. Однако составители планов не предусмотрели эвакуацию московских учреждений. Выяснилось, что в Казанском авиационном институте уже расположились несколько московских учреждений (ЦАГИ и др.). Нас они уже не могли принять, и вопрос нашего размещения могла решить только Москва. Тогда мы решили попытаться хотя бы на несколько дней поместиться в здании Казанского университета, но оказалось, что в университете ждут московскую Академию наук, которая уже доставила туда часть своего центрального аппарата и через несколько дней должна была прибыть со своими многочисленными институтами. Отчаявшись, я решил любым способом временно разместить своих сотрудников в университете, после чего немедленно выехать в Москву за новыми указаниями.

Это мне удалось, несмотря на то, что Академия страшно возражала, ожидая со дня на день приезда своих сотрудников. Даже уже было расставлено для них более сотни кроватей в большом зале университета. Однако к нам благожелательно отнесся ректор Казанского университета. Наверное потому, что Академия не отличалась скромностью, он согласился принять нас на несколько дней, пока наша судьба не будет решена центральной эвакуационной комиссией. Мы вошли в здание Казанского университета, и там наши сотрудники разместились на пустых кроватях, приготовленных для Академии.

Я выехал в Москву, где и решилось, что мы должны обосноваться в Елабужском учительском институте.

В конце августа нам дали целый корабль, и мы по Волге и по Каме приплыли в Елабугу. Надо сказать, что городские власти Елабуги (исполком и партком) отнеслись к нам с большим вниманием. В это время Елабуга была рядовым районным центром и была населена не очень плотно. Поэтому нас смогли поместить в домах, принадлежащих жителям города.

Наша семья поместилась в доме, который был расположен близко к берегу Камы, на возвышении. Там у нас было две комнаты. Кроме того, около входа был маленький закуток, где помещалась моя кровать. Здесь мы прожили два с половиной года, из которых я лично несколько месяцев провел в командировках, а последние несколько месяцев — в Армении, где с ноября 1943 года действовала Академия наук, вице-президентом которой я был избран со дня открытия Академии.

Начиная с первых же дней, мы включились в напряженную научную работу. В нашем составе были академик В. А. Фок и член-корреспондент В. И. Смирнов (впоследствии академик). Сразу же началась работа научных семинаров. На первых же двух семинарах, которые состоялись в сентябре 1941, были заслушаны доклад академика Фока и мой доклад. Хотя темы были очень различны, но была некоторая общность с точки зрения примененных математических методов.

Мне тогда удалось впервые получить функциональные уравнения переноса излучения в атмосферах планет, изучение которых в дальнейшем стало целью многих трудов для меня, В. В. Соболева и Чандрасекара.

Вскоре стало ясно, что мы (и не только астрономы) времени даром не теряем. О наших результатах мы докладывали в Москве и ректору Ленинградского университета А. А. Вознесенскому.

В 1942 году зимой основной состав Ленинградского университета по Ладоге был эвакуирован в Саратов. Этой эвакуацией руководил ректор А. А. Вознесенский, который был братом Н. А. Вознесенского — члена Политбюро. Последний руководил всей экономической жизнью страны, был влиятельной личностью, однако после войны был приговорен к расстрелу.

Ректор А. А. Вознесенский вызвал меня в Саратов и предложил покинуть Елабугу. По его мнению, проректор по научной части должен находиться там, где находится основной коллектив университета и студенты. После возвращения в Елабугу я еще несколько раз получал телеграммы от Вознесенского с требованием переехать в Саратов, что было неприемлемо для меня. Однако получилось иначе.

В Москве, в сентябре 1943 года, проходя по Кропоткинской улице, я случайно встретил Иосифа Орбели. Он был в прекрасном настроении и сообщил мне, что вопрос организации Академии наук Армении по существу решен. Торжественное открытие должно было состояться 29 ноября 1943 года. Потом Орбели спросил меня: «Вы не откажетесь работать в Академии?» После моего положительного ответа он добавил, что работа в Академии наук не будет означать, что я должен оставить мою работу в Ленинградском университете. На это я возразил, что работать в Академии наук Армении я считал бы своим высшим долгом. По этой причине я обязательно переселюсь в Ереван с тем, чтобы полностью посвятить себя этой работе. Орбели снова попытался убедить меня, что достаточно будет приезжать в Армению поработать только на месяца два в году. Я понял, что Орбели — главный организатор Академии и что он хочет привлечь к работам Академии ученых-армян, живущих вне Армении. По всей видимости, он полагал, что сначала — важные лица, а потом уже придет дело. Я очень уважал Орбели, но такой либеральный подход мне не понравился. Я ничего не сказал, лишь повторил, что если меня пригласят в Армению, то там и будет основное место моей работы. Тем не менее, мы расстались в прекрасном настроении. Ведь уже была осень 1943 года, Красная Армия изгоняла врагов за пределы страны и, наконец, скоро должна была открыться Академия наук в Армении.

Будучи очень деликатным, Орбели, по-видимому счел неудобным сообщить мне при нашей московской встрече, что меня хотят включить в первый состав академиков. Наверное, тогда этот состав еще не был определен окончательно.

В том же 1943 году, примерно 20 ноября, я услышал по радио, что в Ереван выехала делегация Академии наук СССР в связи с предполагающимся открытием Академии наук Армении.

Именно в это время я получил из Саратова от ректора А. А. Вознесенского телеграмму, которая освобождала меня от обязанностей руководителя Елабужского филиала. Телеграмма звучала приблизительно так: «Сдайте все дела Елабужского филиала кандидату наук Клементу и соблаговолите явиться в Саратов для исполнения обязанностей проректора университета по научной части».

Вероятно, Вознесенский хотел, чтобы группа ленинградцев, находящаяся в Саратове, стала давать научные результаты, наподобие елабужских. В то же время я понимал, что большая часть саратовской группы вряд ли сможет преодолеть все трудности, связанные с войной, и организовать хорошую научную работу. Я решил, что в Саратове и без меня найдутся способные к организационной работе люди, а для меня более целесообразно переехать на работу в Академию наук Армении. Оставался вопрос освобождения от обязанностей проректора, но я решил сначала поехать в Ереван, чтобы окончательно выяснить вопрос о моей работе. Конечно, я чувствовал ответственность перед коллективом Елабужского филиала, но упомянутая телеграмма однозначно освобождала меня от этой обязанности. Я выехал в Москву, откуда Академия сочла возможным командировать меня, как своего члена-корреспондента, в Ереван для участия в открытии Академии наук Армении.

Я приехал в Ереван, если не ошибаюсь, 4 декабря. На вокзале меня встречали астрономы Бадалян и Маркарян. Они мне сообщили, что открытие Академии прошло хорошо и что оргкомитет меня включил в список академиков, который был утвержден правительством, а этот начальный состав Академии избрал меня вице-президентом. Это было неожиданно.

Я обомлел. Мое желание состояло в том, чтобы, перейдя из Ленинградского университета в Академию Армении, получить больше времени для научной работы. А тут возникал вопрос, удастся ли вообще заниматься научной работой.

Однако после долгих размышлений, я пришел к выводу, что никаких оснований для отказа я не имею.

На следующий день я пошел представляться президенту Академии наук Иосифу Орбели. Я сообщил о моем намерении переселиться в Армению и здесь сконцентрировать свою научную работу. Орбели еще раз сказал, что не требует этого от меня, но я решительно заявил, что мои цели очень серьезны и что я не представляю себе, чтобы вице-президент Академии мог вести свою основную научную работу где-то вне Академии.

Орбели пригласил в свой кабинет другого вице-президента, Вардана Гулканяна. Нам предстояло договориться об основных направлениях работы Академии. Мы договорились в основном о разделении обязанностей между нами тремя.

До этого времени в Армении существовал Филиал Академии наук СССР, председателем которого был Иосиф Орбели. Филиал имел в своем составе несколько научных институтов, но его вес в советской науке был ничтожен. За пять лет своего существования он составил и опубликовал сборный текст эпоса «Давид Сасунский» и продолжил геологические исследования Ованеса Карапетяна. Эти исследования впоследствии (во времена Академии) привели к хорошим результатам. Однако современная наука была мало представлена в деятельности филиала. Мы пришли к нескольким важным заключениям:
а) Первый состав Академии наук Армении довольно силен в области общественных наук, (в особенности в арменоведении). Достаточно назвать имена Грачья Ачаряна, Манука Абегяна, якова Манандяна, Степана Малхасяна и Иосифа Орбели.
б) Развитие народного хозяйства Армении в послевоенный период должно идти в направлении индустриализации, в частности, быстрыми темпами должны развиваться машиностроение и приборостроение.
в) В связи с этим Академия должна обращать особое внимание на развитие точных наук, основу которых составляют физико-математические науки, и в этой области Академии предстоит пройти огромный путь подъема, так как имеющийся уровень очень низок.

В феврале 1944 года Орбели, я и академик Егиазарян отправились в Москву для консультаций с руководством Академии наук СССР и по некоторым конкретным делам. Там нам очень помог полномочный представитель Армении Пирузян. Однажды он сообщил нам, что нас хочет видеть Анастас Микоян. Он нас принял в конце февраля в здании Министерства внешней торговли. В это время дела страны уже шли хорошо. Враг был изгнан с территории Украины. Вероятно, поэтому, когда мы вошли к Микояну, нашли его в прекрасном настроении. Он расспросил нас о наших планах и подчеркнул, что Академии наук Армении нужно обращать особенное внимание на развитие точных и технических наук. По нашей просьбе Микоян сделал несколько распоряжений по обеспечению лабораторий Академии импортными техническими средствами и приборами. Здесь он уже действовал как заместитель председателя Совета Министров. Например, я хорошо помню, что Академия получила с помощью Микояна для своих лабораторий один килограмм платины.

Микоян спросил нас также об издании армянских классиков. Известно, что наша Академия в последующие годы предприняла огромную работу в этом направлении. Он также заметил, что в ближайшее время нужно пополнить Академию членами-корреспондентами. От Микояна мы вышли, окрыленные перспективами нашей Академии, и через несколько дней поездом вернулись в Ереван.

Весною 1944 года я выехал из Еревана в Саратов для того, чтобы проститься с Ленинградским университетом, с которым я был связан, как студент, как преподаватель, потом заведующий кафедрой и проректор. Мы с ректором, Александром Алексеевичем Вознесенским, имели откровенную беседу. Ленинградский университет был всегда близок моему сердцу. Достаточно сказать, что здесь учились: мой отец, Амазасп Амбарцумян, я, моя дочь Карине, и теперь кончает математический факультет моя внучка Гаяне — дочь Карине. Кроме того, там учились моя сестра Гоар и ее сын Левон. Однако мое решение уйти из университета было окончательным, и в этом духе я и разговаривал с Вознесенским. Он меня понял, и мы расстались по-дружески.

После этого предстояло поехать в Елабугу, где все еще находилась моя семья и вместе с ними совершить переезд в Ереван. Мы выехали из Елабуги на пароходе, направляясь в Астрахань. Это путешествие началось 6 июня. На следующее утро после выезда мы по радио узнали, что, наконец, наши союзники открыли «второй фронт» против Германии. Все понимали, что мы входим в заключительный период войны.

В Астрахани мы пересели на корабль «Коллонтай» и на другой день прибыли в Баку. Здесь нас встречали представители азербайджанского Филиала Академии наук и сотрудник Ереванской обсерватории Беник Маркарян, который только что вернулся из армии. Вместе с ним мы две ночи переночевали в Баку и потом через Джульфу приехали в Ереван. Так произошло возвращение нашей семьи на родину.

После этого прошло сорок лет. Было много и хороших и плохих дней в течение этих сорока лет, но не было ни одного дня, чтобы я пожалел о переезде. Мои самые сокровенные мечты осуществились.