Ленинград

(1924-1941)

В те годы поступление в университет было очень затруднено. Надо было или быть рабочим или иметь рабочее происхождение. В нашем (моем и Гоарик) случае этого не было. Кроме того, выяснилось, что мы опоздали и прием окончен. Мне посоветовали обратиться в Ленинградский герценовский педагогический институт, где еще продолжался прием. Так я и сделал. Сдал экзамены и поступил на физико-математический факультет института, где проучился полтора года. Хотя мне и не удалось сразу же поступить в университет, я не могу сказать, что это время было потеряно. Наоборот, я много занимался дома, так что когда в 1926 году в январе перевелся в университет, смог сдать все необходимые экзамены. Более того, на третьем курсе я уже считался одним из самых сильных студентов. Я проучился в университете еще два с половиной года и в 1928 году закончил университет.

Хотя астрономия была основной целью, должен сказать, что меня очень интересовала математика. С этой точки зрения положение в университете было вдохновляющим. Курс анализа читал профессор Г. М. Фихтенгольц, прекрасный преподаватель, его всегда приятно было слушать. Прекрасным лектором был также Владимир Иванович Смирнов (впоследствии академик), и на его лекциях больше чувствовалась самостоятельность мысли. Должен заметить, что при окончании университета я выполнил работу по обратной задаче теории собственных чисел. Здесь мне существенно помог В. И. Смирнов. Впоследствии изучение обратных задач стало целым направлением в математике, и сейчас этому предмету посвящен один из математических журналов, издающийся в Англии. В дальнейшем, уже во время войны (1941-1944), Смирнов работал вместе со мной в Елабуге, в филиале Ленинградского университета, и там он демонстрировал большую научную активность.


Ленинградский Университет

Виктор Амазаспович и Н.А. Козырев. 1927 г.

Пулковская обсерватория

Конференция по квантовой механике в Харькове. Присутствуют: Йордан, Виктор Амазаспович, Фок, Ландау, Френкель, Гамов, Триммер, Мусхелишвили, Гельфанд. 1929 г.

Виктор Амазаспович, Козырев, Чандрасекар, Перепелкин, Еропкин. Пулково, 1929 г.

Виктор, Вера, Амазасп (сидят), Гоар и Алис Манукян (стоят) 1930 г.


Огородников, Виктор Амазаспович, Соболев, Шаронов, Мельников, Горбацкий, Воронцов-Вельяминов. 40-ые гг.

В.А. Амбарцумян, Н.А.Козырев, М.П.Бронштейн, И.Я. Кибель. 1929г.

40-е годы

Но самым уважаемым профессором Ленинградского университета в области математики был Иван Матвеевич Виноградов, продолжатель славы русской математической школы, избранный в 1929 году академиком.

Вместе со мной в 1924 году в педагогический институт поступил Николай Козырев, который очень интересовался астрономией и с которым мы очень подружились. Он тоже перешел в Ленинградский университет, и очень скоро мы вместе совершили ряд попыток астрономических исследований. Уже в 1925 году мы написали совместную работу по определению высоты факелов над атмосферой Солнца. В 1925 году (или в 1926 г.) вышла в свет наша совместная работа в немецком журнале «Astronomische Nachrichten». Поскольку в то время теоретическая астрофизика еще не оформилась как наука, эта работа явилась просто пробой и с сегодняшней точки зрения, может считаться наивной. Но мы по-юношески гордились тем, что в семнадцатилетнем возрасте сумели написать и опубликовать научную статью в немецком журнале.

Считаю нужным отметить, что в моих научных работах я всегда чувствовал, что мне легче подойти к проблеме с математической точки зрения, чем с физической. Козырев был сильнее с другой точки зрения: его интересовала физическая сущность задачи. Однако в те годы трудно было устоять перед очарованием теоретической физики, и я посещал лекции Д. С. Рождественского по строению атома, основанные на теории Бора, а в 1927 году я заинтересовался квантовой механикой. Надо сказать, что в 1927-1928 годах я довольно хорошо познакомился с нею, а в 1928-1929 годах изучил работы Шредингера, посвященные квантовой теории.

Следует отметить, что на этой почве я познакомился с М. П. Бронштейном и Г. М. Гамовым, которые, в свою очередь, интересовались астрофизическими вопросами.

В 1928-1929 годах мне попалась книга Куранта и Гильберта, после прочтения которой я сильно заинтересовался проблемой собственных значений интегральных и дифференциальных уравнений.

Поскольку частоты спектральных линий атомов определяются разностями энергетических уровней, а последние определяются как собственные числа квантовых состояний, то у меня возник вопрос, в какой мере собственные числа могут однозначно определить строение атома. Но поскольку строение атома само определяет соответствующее уравнение Шредингера, то потребовалось выяснить, в какой мере собственные значения могут определить вид уравнения, которому они соответствуют.

Здесь и возникла обратная задача: определить дифференциальный оператор по его собственным значениям и выяснить, в какой мере это соответствие однозначно. Эту проблему мне удалось решить для самого простого случая — для однородного уравнения струны, и я опубликовал решение этой чисто математической задачи в журнале «Zeitschrift fϋr Phyzik». Впоследствии я неоднократно пытался найти решения обратных задач, возникающих в астрофизике. В середине тридцатых годов мне удалось решить следующую задачу: задано распределение видимых скоростей для некоторого класса звезд в различных областях неба; нужно найти распределение пространственных скоростей, не используя данные о собственных движениях этих звезд.

Позже мне стало ясно, что в математическом естествознании и, в частности, в астрономии часто возникали «обратные задачи». Примерами их решения тут могут служить вывод закона Ньютона из законов Кеплера или метод Гаусса нахождения орбит планет по трем наблюдениям.

В 1927 году летом, перейдя на 4-й курс, я и Козырев практиковались в наблюдениях в Пулковской обсерватории. Мы очень уважали академика A. A. Белопольского и попросили, чтобы в процессе этих работ он был нашим руководителем. Под его покровительством мы фотографировали спектры звезд на самом мощном в те времена в Советском Союзе 30-дюймовом телескопе.

В 1928 году я и мои товарищи, Козырев, Еропкин, Храмов и Друри окончили Ленинградский университет. Я и Козырев сразу же поступили в аспирантуру к A. A. Белопольскому. Надо сказать, что это означало для нас полную свободу, т. к. Белопольский полагал, что нельзя вмешиваться в дела молодежи. И надо сказать, что мы, пользуясь этой свободой, работали довольно напряженно.

Мои работы сначала были связаны с переносом излучения в фотосферах Солнца и звезд. Начиная с 1932 года, большая часть моих работ относилась к физике газовых туманностей. Эти работы вызвали общий интерес.

Следует сказать, что при публикации своих работ я сначала проявлял некоторую поспешность. По этой причине многие из этих работ содержат ошибки и просто слабые места. Но поскольку в то время в Советском Союзе не было серьезных специалистов по теоретической астрофизике, в Пулкове высоко ценили меня и Козырева. С течением времени я стал более строго относиться к публикуемым работам и, начиная с 1932 года, мои работы содержат существенные и даже важные результаты.

В 1929 году я и мои друзья Н. Козырев, И. Кибель и М. Бронштейн совершили поездку в Армению. Бронштейн и Козырев доехали со мной до Басаргечара, а Кибель не поехал с нами туда и ждал нашего возвращения в городе Севан. После нашего возвращения мы все поехали в Ереван.

Вернувшись в Ленинград, я продолжил мою научную работу и одновременно начал читать лекции по математике в технических вузах. Вначале я преподавал в автодорожном институте, а затем и в институте инженеров путей сообщения. Эти лекции хорошо оплачивались, но мешали настоящей научной работе. Лишь в 1931 году я начал преподавать в Ленинградском университете по моей специальности (астрофизика, теоретическая астрофизика). Изложение астрофизики я стремился увязать с современной теоретической физикой, в частности, с результатами квантовой механики. Я читал также спецкурс теоретической физики для астрономов. Такие курсы читались в университете впервые.

В 1929 году в Харькове состоялась конференция, посвященная вопросам квантовой физики. В конференции принимал участие известный германский физик Паскуал Йордан. В моем сообщении было предложено понятие квантования пространства. Разработку этого понятия очень поддерживал Дмитрий Дмитриевич Иваненко, с которым я в те годы часто встречался. Однако впоследствии я убедился, что этот путь не может привести к успеху. Действительно, получилось так, что в этом направлении не было получено значительных результатов и опубликованные мною две статьи развития не получили.
Насколько я помню, после 1930 года я не публиковал статей, относящихся к квантовой физике, однако в результате двух лет занятий фундаментальными проблемами физики я стал более грамотным в теоретической физике, а это необходимо для успешной работы в астрофизике. Так, я был первым, кто указал на то, что в атомном ядре нет электронов (1929 г.). Поскольку в это время нейтроны еще не были известны, я выражался так: «в ядре электроны теряют свои свойства». Соответствующие статьи опубликованы в ДАН и «Comptes Rendues» (Париж). Мне кажется, что в списке моих работ, который сопровождает трехтомное издание моих сочинений, вторая работа отсутствует. Но я точно не помню, опубликованы ли эти работы от моего имени, или от моего и Иваненко. Во всяком случае, я хорошо помню наше обсуждение этих вопросов.

В тридцатых годах в Ленинграде мне удалось получить некоторые результаты, которые и до сих пор кажутся важными. Вот их список:

Было показано, что задача переноса излучения в планетарных туманностях сводится к решению задачи переноса излучения в линии Lk. Был предложен соответствующий метод решения. После меня многие занимались этой задачей (В. В. Соболев, С. Чандрасекар и др.).

Были изучены вопросы динамики открытых звездных скоплений. Выяснилось, что они распадаются за 109 лет или даже еще быстрее. Во всяком случае, 1010 — верхняя граница их жизни.
На основании статистики двойных звезд было доказано, что верхняя граница возраста Галактики имеет порядок 1010 лет.

Было доказано (совместно с Горделадзе), что среда, в которой происходит космическое поглощение, состоит из дискретных облаков.

Были вычислены (совместно с Козыревым) массы оболочек, выбрасываемых при вспышках новых звезд. Была выдвинута точка зрения, что у новой звезды вспышки могут повторяться неоднократно.
Были и другие результаты.

В кoнце 1931 гoда я женился. С тех пoр прoшлo 60 лет, у нас с Верой Федoрoвной (девичья фамилия — Клoчихина) четверо детей, есть много внуков и правнуков, нo наша семья oбразoвалась в пoследние дни 1931 гoда без какoгo бы тo ни былo oфициальнoгo oфoрмления. Тoлькo через нескoлькo месяцев, в мае, мы зарегистрирoвались в ЗАГС.

В 1933 году я стал профессором Ленинградского университета, принимал активное участие в работах университета, стал заведующим кафедры астрофизики, получил степень доктора наук. В это же время я ушел из Пулкова, где до этого времени работал на половинной ставке.

Волна арестов 1936-1937 гг. не обошла астрономов. Нашей кафедре было поручено наблюдать в Сибири солнечное затмение. Для руководства работами был приглашен Н. Козырев, были подготовлены инструменты для наблюдений. Все было готово. Однако за час до начала затмения небо покрылось тучами и наблюдения не состоялись. К сожалению, нашелся астроном (Леонтовский), который заявил, что меня и Козырева «спасла» погода. По его мнению, инструменты были плохо подготовлены, имело место вредительство или безответственное отношение к делу, и даже если бы погода благоприятствовала нам, результаты были бы равны нулю.

Это было время обвинений во вредительстве. В 1936 году между Козыревым и директором Пулкова Б. П. Герасимовичем возник большой конфликт. Герасимович преследовал не только Козырева, но и моего университетского товарища Еропкина, стремясь изгнать из Пулкова их обоих. Когда это не получилось, он обратился в суд (может быть, я тут не прав и в суд обратились Козырев и Еропкин, которые не хотели уходить). В сентябре 1936 года во дворе суда (т. к. внутри слушалось другое дело) собралось много астрономов, которые хотели присутствовать на суде. я тоже был там, поскольку Козырев просил меня выступить со своим мнением. После долгого ожидания от имени судьи было объявлено, что дело затребовал к себе генеральный прокурор Советского Союза А. я. Вышинский, который в эти годы выступал с обвинительными речами, разоблачая «предателей» и «вредителей».

После этого отношения Козырева и Еропкина с Герасимовичем еще более ухудшились. Герасимович, будучи директором Пулковской обсерватории, сумел склонить на свою сторону многих пулковских астрономов. Они начали противопоставлять себя Козыреву, тогда как Козырев был гораздо выше их талантом и научным уровнем.

Тут началась еще одна история. Дело в том, что в Ленинграде стали весьма критически относиться к Герасимовичу. Его обвиняли в моем уходе из обсерватории и преследовании Козырева. Тогда Герасимович решил пригласить на работу в Пулково некоего Воронова. Говорили, что Воронов переработал теорию движения больших планет на основе последних наблюдений. Это означало бы гигантский переворот.

Заведующим отделом небесной механики в Пулкове был назначен Идельсон, который должен был, так сказать, «принять» результаты работ Воронова, дабы их отредактировать и опубликовать. Немного спустя распространилось, что таких результатов нет, что все сфальсифицировано. Воронов продолжал тянуть время, не представляя результатов, и в конце 1936 года стало ясно, что он обманывает и никаких теорий не создал, а в ленинградских газетах появилась статья «Лестница славы», где была разоблачена вся эта фальшивка.

Эта история бросила тень на Герасимовича и на руководителей Пулкова. Уверен, что Герасимович сначала не знал, что Воронов лжет. Определенную роль сыграло и то, что с помощью авторитета Воронова он хотел избавиться от обвинений в преследовании Козырева.

Итак, к началу осени 1936 года отношения между астрономами были очень напряжены. Подошли ноябрьские праздники (7-8 ноября), и в эти дни пришла к нам домой сестра Козырева и сообщила, что брат арестован. Эта новость потрясла меня, поскольку, хорошо зная Козырева, я прекрасно понимал, что он не занимался политической деятельностью. Выяснилось, что в эти же дни были арестованы также Еропкин и Балановский. Так начались аресты целого ряда астрономов, среди которых были также Перепелкин, Яшнов и многие другие. Я хорошо знал, как ненавидят Козырева некоторые астрономы во главе с Цесевичем и Герасимовичем. Я знал, что в эти месяцы производились массовые аресты в среде интеллигенции. Уже было известно, что предъявлялись беспочвенные обвинения и осуждались невинные люди. Я был очень подавлен, однако через несколько дней направил в ленинградское отделение Наркомата внутренних дел заявление, где на основе фактов доказывал, что Козырев не занимался какой-либо подпольной деятельностью, что он ученый, держать которого в тюрьме означает только приносить вред государству. Надо заметить, что в это ужасное время мое заявление казалось очень смелым шагом. Крупные ученые иногда прибегали к подобной защите, но мне тогда было только 28 лет, и я в глазах властей не имел авторитета.

Мое письмо не имело последствий, и Козырева приговорили к 10 годам лишения свободы.

Гораздо позже, когда я уже был вице-президентом Академии наук Армении в Ереване, я получил требование от Наркомата внутренних дел Армении сообщить свое мнение относительно Козырева. Это было или в 1944, или в 1945 году. Я снова представил самое высокое мнение. По-видимому, его уже хотели освободить, но им нужны были официальные мнения.

В 1936 и в 1937 годах летом я провел некоторое время в Грузии, в Абастуманской обсерватории. Это было то время, когда Е. К. Харадзе начал там научную работу, располагая довольно скромными наблюдательными средствами. С тех пор прошло 55 лет и Харадзе продолжает возглавлять эту обсерваторию. Приятно отметить, что там важную работу вел мой бывший аспирант Вашакидзе.
Там был также и Ш. Горделадзе, вместе с которым я опубликовал статью, в которой доказано, что слой пыли, ответственный за межзвездное поглощение, не является непрерывным, а состоит из отдельных дискретных облаков и их оптическая толщина в среднем составляет 0.2-0.3 звездной величины в фотографических лучах.

Период с 1935 по 1952 годы был самым продуктивным в моей научной жизни. Можно сказать, что высшая точка моей научной деятельности совпала со второй мировой войной. Но о военном периоде расскажу после.

Самым трудным временем моей жизни были вторая половина 1937 и первая половина 1938 годов. Против меня было организовано нападение целой своры, которую возглавлял астроном Цесевич. Газета Ленинградского университета посвятила почти целый номер разоблачению моей «вредительской деятельности». Во второй половине 1937 и в первой половине 1938 годов в университете были проведены два-три собрания, посвященных обсуждению предъявленных мне обвинений. Это было тяжелое время, везде искали вредительство.

Очевидной целью обвинителей было объявить меня «врагом народа» и спасало только то, что меня защищали студенты. Благодаря этому два первых собрания закончились вничью. Это означало, что я пока еще не объявлен «вредителем». Однако в начале 1938 года было организовано еще одно собрание (в зале заседаний университетской обсерватории), на которое мои враги привели много своих сторонников. Я нервничал, и моя защитительная речь была неудачной. Тут произошло неожиданное. Во время перерыва в заседании один из моих аспирантов, Русаков, вышел на улицу и купил газету. Оказалось, что в ней были напечатаны материалы по поводу только что состоявшегося Пленума ЦК КПСС. В них осуждались, как крайности, необоснованные обвинения, звучавшие в то время по всей стране. После перерыва Русаков во всеуслышание прочел на собрании один отрывок. Впечатление было огромным. Мои обвинители немедленно удалились из зала под предлогом неотложных дел. Это означало их полный провал.

Через две-три недели был снят с работы секретарь парторганизации университета, который участвовал во всем этом. Новый секретарь пригласил меня в свой кабинет и выразил уверенность, что я отныне смогу спокойно работать. Действительно, я убедился, что отношение ко мне изменилось. Однако выяснилось, что злобные силы решили продолжить нападение другими средствами.
Примерно в августе того же 1938 года в журнале «Под знаменем марксизма» появилась статья некоего Львова, которая называлась «На фронте космологии». В ней меня обвиняли в крайнем идеализме и в распространении идеалистических взглядов на возраст Вселенной. В университете эта статья не возымела действия. Московские же астрономы решили рассмотреть этот вопрос на своем заседании. Многие — Паренаго, Кукаркин, Флориан, Фесенков — выступили в мою защиту. Заседание высказало отрицательное мнение о статье Львова. Журнал «Под знаменем марксизма» ничего не сообщил об этом, но всем было понятно, что и на сей раз нападение не удалось. Атмосфера изменилась.

В конце 1938 года были объявлены выборы в Академию наук. Ленинградский университет предложил мою кандидатуру. Газета «Правда» поместила статью, в которой говорилось о том, что Академия должна избрать передовых ученых. В этой статье приводилось три-четыре примера таких ученых, среди которых было названо и мое имя. В январе 1939-го состоялись выборы, и я был избран членом-корреспондентом. Газеты писали об этих выборах, как о победе настоящей науки над темными силами.

Мне было уже тридцать лет, и передо мной открылись широкие возможности для работы. В Ленинградском университете я был назначен проректором по научной части.

Приближалась война. Требовалось, чтобы ученые больше работали над теми проблемами, которые могли иметь оборонное значение.

Я стал больше заниматься проблемой переноса света (включая рассеяние) в атмосферах земли и других планет. Мне удалось показать, что в одномерном случае задачу рассеяния можно свести к простому функциональному уравнению.
Однако широкого использования функциональных уравнений удалось решить только в 1941-1942 годах, во время войны. Мои работы на эту тему были опубликованы во время войны в журналах АЖ и ЖТФ. Эти работы впоследствии были удостоены Сталинской премии. Это была моя первая Сталинская премия.

Летом 1939 года я посетил Абастуман, где продолжалось строительство обсерватории. Там много беседовал на астрономические темы, делал доклады перед сотрудниками обсерватории, среди которых особенно выделялся Вашакидзе. Замечу, что в это время в Армении не было серьезной астрономии.

В это лето я решил вернуться из Грузии самолетом, рейсом Тбилиси-Москва. Получилось так, что все пассажиры этого рейса, кроме меня, летели в Москву для участия в августовской сессии Верховного Совета. В Харькове была посадка, и там ко мне подошел один из пассажиров и сказал, что был моим школьным учителем. Оказалось, что в последнем классе он преподавал нам Советскую Конституцию. Его фамилия была Эгнаташвили. Так мы снова познакомились, и потом, когда я стал депутатом Верховного Совета, я несколько раз встречал его в гостинице «Москва» и на заседаниях Верховного Совета. Последний раз я видел его в доме Союзов, в Москве, у гроба Сталина. Потом мне стало известно, что сразу после похорон Сталина его арестовал Берия. Что с ним было позже, мне неизвестно.

В 1940 году я обратил внимание на одну астрономическую статью, опубликованную в Америке. Эта статья указывала на тот факт, что вокруг двойного скопления h и χ Персея имеется много красных сверхгигантов, число которых значительно больше, чем в других областях Млечного Пути. Эта группа звезд была похожа на группу молодых звезд в Орионе, также занимающую большой объем. В это время я уже ясно представлял себе, что открытые скопления большей частью являются молодыми образованиями. Не имеем ли мы дело с молодыми группами звезд, имеющих общий источник возникновения и находящихся на больших расстояниях друг от друга? Это была вторая (после Ориона) звездная ассоциация, с которой я познакомился и благодаря которой почувствовал особую значимость указанного выше факта. Гораздо позже я понял, что это частный случай более широкого класса систем, которые я впоследствии назвал «звездными ассоциациями».

Таким образом, постепенно начался процесс созревания понятия звездной ассоциации. Этот процесс продолжался около 7 лет. Значение звездных ассоциаций я понял в 1947 году, в Бюракане.

Возвратимся к последним предвоенным годам.

Как я уже упомянул выше, 1940 год целиком и в начале 1941 года я много занимался организационными вопросами. Сюда входило также и участие в различных мероприятиях, связанных с наукой. Остановлюсь на открытии Академии наук Грузии, которое состоялось в феврале 1941 года.

Я всегда старался поддерживать связь с Грузией, часто посещал Абастуманскую обсерваторию. Поэтому естественно, что я был приглашен на торжественное открытие Академии. Меня пригласили лично, а из Армении был приглашен Иосиф Абгарович Орбели, который был тогда председателем Армянского филиала Всесоюзной Академии наук.

Торжество вел основатель Академии наук Грузии Николай Иванович Мусхелишвили. Он провел его на русском языке. Выяснилось, что неиспользование грузинского языка (или его ограниченное использование только при некоторых церемониалах) вызвало недовольство части общественности. И. Орбели, как и Мусхелишвили, не был согласен с недовольными. Я сразу же подумал, что если бы дело касалось Армении, я предпочел бы, чтобы на торжествах по возможности использовался армянский язык. В душе я был несогласен с Орбели и Мусхелишвили. Неужели же допустимо открытие Академии проводить на языке, не понятном народу? А для гостей или национальных меньшинств следует иметь перевод.

Открытие Академии наук Армении в ноябре 1943-го тоже состоялось не на армянском языке, о чем я сожалею до сих пор. Однако должен заметить, что во время открытия я не был в Ереване.